Известно, что этому произношению не учит современная нам наука словесности, даже церковные науки не принимают никакого участия в образовании его. В этом деле, с самых древних времен и доселе, единственною наставницею была церковная практика, руководимая живым преданием. И, так как наша православная церковь всегда с заботливостью хранила священные предания касательно совершения богослужений, то, надобно думать, – и в этом случае она старалась сохранить способы чтения, бывшие в древней церкви. Это положение подтверждается следующими соображениями.
Связь мысли с словом, очевидная для всякого, до того неразрывна и тесна, что должна была перейти и в звуки человеческого слова. Известно, что звуками можно выражать различные состояния человеческого духа, и наши мысли, особенно же чувствования, легко находят в голосе нашем соответственные им звуки. Теперь, когда слово достигло большего развития и образования, нетрудно находить для каждой мысли оболочку, установленную, так сказать, обыденною формою, притом, в настоящее время, многие мысли и чувства поверяются немой бумаге, и потому в современных нам языках нелегко с первого раза отличить эту способность передавать характер мысли в самых звуках слова. Но не таковы были языки древние: в них было много движения и певучести. Эти качества происходили частью от большей впечатлительности древнего человечества, частью же от самого свойства языков древних, имевших долгие и короткие слоги и ударение. Если и теперь все симические языки не утратили этого свойства, если, по замечанию одного нашего ориенталиста, аравитяне, например, не понимают, что такое читать стихи по-нашему и напевают их особенным речитативом, который свойственен только одной этой пьесе и уже не может повториться в другой, если, по исследованиям того же ученого, финикийцы, аравитяне, персы и турки имели, или и теперь имеют, свою метрическую систему45; то не может быть, чтобы не имел ее язык, который по справедливости считается родоначальником всех языков. Таким образом, если взять во внимание потребность духа выразить свои мысли и чувства известными звуками, и способность первого языка к подобному выражению, то, в приложении этих положений к предметам священным, надобно допустить, что первое слово человека о Боге и Его отношениях к человеку должно было излиться в особенных звуках – простых, но величественных, трогательных и вместе благоговейных. Теория эта оправдывается и опытом. Блаженный Августин говорит: «что нашим пророкам был очень знаком строй и порядок речи по способу музыкального искусства, которое во всей полноте излагает науку об известном числе или ритме, – свидетель тому Иероним муж ученейший, который в некоторых книгах писания указывает даже самый метр, – по еврейскому, впрочем, подлиннику»46. Кроме того, книги Моисеевы отмечены в еврейской библии особенными знаками ударения, которых больше тридцати. Наши ученые пропускают их без внимания, но для евреев и доселе эти знаки служат вместо нот и по указанно их и теперь евреи читают Пятикнижие на распев. Правда, эти знаки ударений вместе с точками, изображающими гласные и вообще определяющими правильное чтение, поставлены учеными евреями не ранее пятого или шестого века нашей эры; но самая необходимость изобретения их показывает явно намерение изобретателей – сохранить от повреждения способ чтения, который хранился по живому преданию. Итак, можно с достоверностью положить, что чтение, по крайней мере Пятикнижия, в древнем храме иерусалимском производилось нараспев.
Известно, что христианская церковь многое, касающееся внешности богослужения, заимствовала от иудейского богослужения. Курение, например, фимиама, возжжение светильников, пение псалмов и чтение некоторых книг ветхого завета перенесено из иудейской в новозаветную церковь, и перенесено, конечно, в том виде, в каком совершалось и в церкви ветхозаветной. Изменение в чтении могло произойти только вследствие необходимости, именно тогда, когда оно начало совершаться не на еврейском языке. Но устройство греческого языка, на котором написан новый завет, весьма благоприятствовало певучести чтения. Совершенная просодия этого языка требовала, чтобы не только стихи были петы или произносимы речитативом, но, чтобы и самая проза, особенно численная, была произносима нараспев. И если взять во внимание, что греческий язык при долготе и краткости слогов имел еще ударения, то можно понять, что долгота и краткость требовали продолжения или сокращения звуков при произношении, а ударения давали ему повышение и понижение. Такой же способ чтения свойствен был и латинской речи, потому что и латинский язык имел просодию сходную с греческою. Но был ли этот способ удобоприменим к чтению священного писания, которое составляет основание христианского богослужения? – «Если бы у меня было свободное время», говорит блаженный Августин, «я мог бы некоторым самохвалам, языку наших священных писателей предпочитающим свой язык, не по истинному величию, а по надутости его, – я мог бы, говорю, показать все совершенства и красоты витийства, заключающиеся в священных письменах мужей, которых промысл избрал для нашего научения47. Даже много мог бы найти как в нашем переводе латинском, так особенно в подлинном языке писания таких украшений слога, каких вовсе нет в сочинениях людей, которые преимущественно тщеславятся размеренным складом речи»48. Если же в священном писании легко было находить плавность и даже размеренный склад речи, то не трудно было и произносить его нараспев. И действительно у того же блаженного Августина находим даже частные наставления, как произносить некоторые места св. писания. Так, например, приводя слова пророка (по латинскому переводу): они думали, подобно Давиду, иметь сосуды песней, пия в фиалах вино и намащаясь наилучшими мастями, он замечает: «сии три члена лучше произнести так, чтобы, повысивши голосом два первых члена в периоде, окончить третьим», и далее продолжает: «последние слова пророка: и не страдаху ничего же в сокрушении Иосифове (Ам. 6:5, 6), произнесешь ли их непрерывно одним духом, чтоб вышел один член, или же на словах: не страдаху ничего же переведешь дух, и потом с новою силою прибавишь: в сокрушении Иосифове, – чтобы образовался двухчленный период, – эти слова пророка получают необыкновенную красоту»49. В этих наставлениях нельзя не видеть применения правил ораторской декламации к чтению священного писания. Впрочем, этим мы не думаем сказать, чтобы к церковному чтению священного писания применена была целиком система ораторской или стихотворной декламации. Так как, по замечанию того же Августина, «есть некоторый особенный род красноречия, который один только приличен божественным писателям и других далеко превышает не напыщенностью, а твердостью и основательностью»50; то должен был создаться и особый род церковного произношения, быть может несколько проще ораторского, но зато величественнее и торжественнее, и все-таки произношения не отрывочного, как наше современное, а протяжного и певучего (cantus obsceurior).
Такой способ чтения, вошедши в употребление с первых веков, должен был удержаться в христианской церкви не только, впрочем, потому, что она всегда заботилась о сбережении во всей целости преданий, которые получила от времен апостольских, но особенно потому, что он очень приличен богослужению. Им достигаются две цели, не последние в деле общественного богослужения: протяжность произношения способствует внятности чтения, а певучесть его возбуждает дух к различным чувствованиям, то возвышенным, то умилительным и вообще способствует благочестивому настроению духа молящихся. «Добрый слушатель», по замечанию одного пастыря церкви, «не столько получает назидания от тщательного разбора священного писания, сколько согревает свое чувство от того, когда ему с жаром и искусством произносят места писания»51. И этой причине наиболее должно приписать то, что древнее произношение церковное и с изменением языков не изменилось в основных своих началах.
И действительно во всех христианских церквах, которые получили начало в древности, как то: у греков и других восточных христиан, равно и латинцев, всегда читали и теперь читают при богослужениях нараспев. Наша русская церковь, по справедливости почитаемая древнею, перенесши из Греции все богослужения, сохранила также и способ чтения древней вселенской церкви, который принесен сюда греческим клиром. Конечно, славянский язык, на котором у нас начало совершаться богослужение, не имел выгод древних языков, и чтение протяжное и певучее едва ли свойственно ему было по природе, как оно не свойственно и другим европейским языкам, но так как от этого чтения могут всегда проистекать указанные нами выгоды, то есть внятность и поразительность, то оно и сохранено нашею церковью на пользу чад своих. Кроме того, самая особенность церковного чтения нараспев кладет на самое богослужение печать древности, невольно уважаемой, и, будучи освящена вековым употреблением вселенской церкви, сообщает церковному произношению священный характер.
Признавая, что чтение, употребительное в нашей церкви, есть чтение древнее, мы не думаем однако же сказать этим, что оно перешло к нам от древности в том самом виде, в каком было у древних, т. е., со всеми модуляциями и интонациями древнего произношения. Не будучи сохранено в каких-либо определенных знаках, например, нотах, церковное чтение должно было оразнообразиться от множества причин. Довольно и того, что тема или главный мотив произношения остались одни и те же; доказательством сему служит то, что, при всем кажущемся разнообразии чтения у разных народов, везде господствует одно начало – протяжение с повышением голоса и один характер простоты и величия, свойственных священным предметам, и умилительности, приличной благоговейному чувству молящихся. Но частнейшие, так сказать, оттенки в видоизменениях звуков по необходимости должны были оразнообразиться по разности языков и требований народного вкуса. От того-то у греков слышим иные интонации при церковном чтении, у латинцев – иные, у нас, наконец, в России, несмотря на то, что мы приняли способы чтения от греков, образовались по времени своеродные и также, по различию языков и племен России, разнородные способы церковного чтения.
Кто имел случай прислушиваться к церковному произношению в разных местностях нашего православного отечества, тот мог заметить, что оно бывает следующих видов:
1) Чтение нараспев. Каждый пункт, начинаясь тоном средним, продолжается волнующимися звуками с повышениями и понижениями, не выходящими из границ четырех тонов с их подразделениями, и оканчивается небольшим повышением голоса; некоторые слоги протягиваются в средине пункта меньше, в конце, пред отдохновениями – больше; пространство пункта соразмеряется частью объемом предложения, частью же пространством дыхания; во всех пунктах, или остановках, господствует одинаковая модуляция, но последний пункт имеет довольно длинный и часто искусный финал. По рассказам стариков, это чтение было господствующим на юге России во времена старой киевской академии. Поэтому-то, может быть, это чтение и теперь еще можно слышать в южных губерниях наших. Оно довольно похоже на современное греческое церковное чтение; но не имеет ни носовых звуков, ни трелей, которыми любят щеголять греки. Так читают теперь только немногие старые священники евангелие, акафисты, возгласы, и молитвы при богослужении; таким же образом читают апостол, паремии и символ веры и старинные дьячки, научившееся такому чтению у своих предшественников. Этот способ чтения кажется близким к древнему произношению, но в настоящее время мы, к сожалению, не имеем почти никаких данных для поверки того, в какой именно мере он близок, или насколько удалился от древнего чтения. Остается, значит, в оценке его руководиться другим началом, именно: соответствием этого чтения намерениям церкви и народному вкусу. Простота и величие, внятность и благоговейная умилительность певучего чтения очевидна с первого раза, и если бы мы имели возможность собрать опытные наблюдения о впечатлении, какое производит оно на слушателей, то думаем, что и наблюдения оказались бы в его пользу. Вот одно из наших личных наблюдений: назад тому лет около двадцати в К. разнесся добрый слух, что у мощей святые великомученицы Варвары иногда по вторникам какой-то иеромонах читает акафист с искусством поразительным, и возбуждающим умиление. Я поспешил услышать это умилительное чтение. Небольшой придел св. Варвары битком был набит людьми, которые принадлежат здесь к высшему кругу общества. Они слушали с благоговейным удивлением, вероятно, не слышанное ими дотоле чтение. А это было чтение нараспев, которое легко услышать в каждом малороссийском селе, где остались еще старинные священники, и – мне случалось не раз слышать чтение гораздо приятнейшее и искуснейшее; чем то, которым восхищалась к-ская благочестивая публика. И действительно, хотя это чтение нравится малороссам, быть может и потому, что они привыкли к нему, но и независимо от народного вкуса, в нем много мелодии, и очень жаль, что оно доселе не положено на ноты кем-либо, знающим музыкальное дело. А это так легко бы сделать, потому что в этом чтении нет звуков, неуловимых для нотных знаков, и мотив его легко передать на музыкальном инструменте.
Но этот способ чтения нараспев мало-помалу и оттуда, где был в употреблении, вытесняется у нас другим способом чтения без повышений с одними протяжениями. При чтении держатся одного господствующего тона на одной ноте, с интонацией только на ударениях; голос незаметно возвышается к концу чтения. Протяжения употребляются в средине пунктов меньшие, в конце большие. Самое окончание произносится протяжнее всех предыдущих слов с повышением голоса на один тон. Это чтение у нас самое употребительное в настоящее время. Его можно слышать везде, где священниками, окончившее курсы в семинариях; так читают и все почти лица, принадлежащие к высшей иерархии церковной. Таким способом читается все, что во время богослужения приходится читать и возглашать священнослужителям; причетники же так читают только апостол и паремии. Это чтение очевидно есть упрощенное чтение нараспев, – и упрощенное не без достаточной причины. Чтение нараспев требует много упражнения и гибкости, и, при недостатке искусства в чтеце, не может нравиться; между тем, этот второй способ чтения не требует почти подобного упражнения, потому что он легко заучивается и не кажется неприятным даже в устах неискусного чтеца. Выгода на стороне последнего чтения огромная, если взять во внимание то, что у нас нет теперь и не предвидится в скорости школ и учителей для упражнения в церковном чтении. И если первый способ чтения имеет нечто трогательное и даже печальное, так что он особенно пригоден для чтения страстных евангелий; – зато второй носит отпечаток величественной простоты и спокойствия, каким отличается и евангельское благовествование. При отрицательном достоинстве, то есть – не трудности, этот способ чтения имеет и положительные достоинства: внятность, которая зависит от медленности и протяжности чтения, и величие, которое происходит от простоты декламации и одинаковости господствующего тона.
Таким образом, если нет возможности и, пожалуй, надобности восстановить древнее чтение в подлинном его виде, то можно довольствоваться и таким, какое оно теперь, будет ли это чтение нараспев или только протяжное. То и другое напоминают нечто освященное употреблением древней вселенской церкви, то и другое, будучи весьма внятны и торжественны, возбуждают в душе слушающих благоговейное чувство; наконец, если уж и это нужно, оба имеют свою приятность. Следовательно, то и другое чтение пусть и остаются в церковном употреблении; только бы при этом соблюдались общие правила изящного и правильного произношения. И если нужно сделать касательно этого практические замечания, то они будут относиться не к самым способам чтения, а к читающим. И, во-первых, если косность чтения вообще для того и допускается церковью, чтобы оно было внятнее, то эта цель не достигается тогда, когда оно будет торопливо и поспешно. Поспешное чтение бывает, когда священнослужитель не дожидается, пока клир окончит пение, и во время самого пения читает эктении, возгласы, молитвы, акафисты и проч. Торопливым же бывает тогда, когда слова произносятся с быстротой, не дающей возможности и знающему содержание читаемого следить за каждым словом. Тот и другой недостаток у нас не редкость, а надобно желать, чтобы он составлял по крайней мере, редкость и исключение. Во-вторых, еще язычники заметили, что «не может тронуть чувство то, что оскорбляет слух». У нас нет надобности, как в западной церкви, приспособляться к тонам органа, и священник – господин своего голоса и сам всегда может установить для себя тон соответственно с собственными средствами. Но при этом желательно, чтобы имелись в виду, по крайней мере, две главнейшие потребности слуха, – громкость голоса – без особенного напряжения и единство господствующего тона между клиром и священнослужителями. Нарушение этих требований слуха у нас также не редко и, конечно, потому, что не обращают на него должного внимания, а кажется, мало требуется труда, чтобы соразмерить силу своего голоса с пространством храма, особенно сельского и немного надобно искусства, чтобы приучиться действовать в один тон с певцами, особенно при возглашении эктений. Не было бы излишнею роскошью, если бы священнослужители заботились и о том, чтобы голос их имел благозвучие и приятность. Но если этого можно требовать не от всякого, то «довольно будет и того», как замечает святый Амвросий Медиоланский, «если голос священнослужителей будет безыскусствен и чист, потому что сладкогласие зависит от природы, а не от искусства. Пусть он будет отличен способом произношения и исполнен мужественной силы; пусть избегает простонародных, деревенских звуков и, не домогаясь сценического эффекта, сохраняет священный склад (rithmum)»52. Наконец, хотя нам не известно, какой был подлинный выговор живой славянской речи, но так как теперь принято читать ее без изменения, – как она сохранялась в письменах, то справедливо требовать, чтобы из церковного чтения удалены были национальные акценты и местные выговоры. Каждая буква должна быть произносима так, как она напечатана.
3) Третий способ церковного чтения такой; начинают с самых низких нот и продолжают с протяжениями меньшими в средине и очень длинными в конце предложений; постепенно возвышают голос до самых верхних нот и оканчивают чтение нередко с самым крайним напряжением голоса. Этот способ употребляется диаконами (преимущественно имеющими басовый голос), при чтении евангелия, апостола и при возглашении многолетия. Им подражают, нередко безобразно, и дьячки, слышавшие протодиаконское чтение и имеющие притязание на басовый голос. Об этом способе чтения, к сожалению, нельзя отнестись так же одобрительно, как о двух первых. Это диаконское чтение несообразно ни с намерениями церкви, ни с преданиями древности, ни с требованиями здравого вкуса. Не думаю, чтобы можно было представить какое-либо разумное основание повышения голоса от края до края. Этого не требуют ни положительный устав церкви, ни содержание чтений, ни душевная польза христиан. Тут видно одно только намерение, – обнаружить голос во всей его широте. Самый искусный чтец, обладающей огромными физическими средствами, может возбудить только удивление и доставить удовольствие немногим любителям. Но что сказать о тех чтецах, которые не имеют ни силы голоса, ни искусства? Их чтение приводит нередко в соблазн самого благочестивого слушателя. Вместо слова мира, проповедуемого евангелием, он слышит раздирающие слух звуки, которыми часто совершенно заглушается смысл речи и всякое чувство, кроме чувства страха за чтеца; потому что напряжение его груди, горла и головы заставляет опасаться за целость его здоровья. Нельзя не повторить желания, которое однажды высказано уже в «Руководстве для сельских пастырей»53, желания, чтобы этот способ чтения, как вовсе непригодный для церкви, хотя и употребительный только в церкви, был у нас вовсе оставлен. «Прекрасна и приятна, говорит святой Амвросий Медиоланский, «благопристойность, когда мы наблюдаем ее не только в поступках, во и в самых речах. Заботьтесь о том, чтобы не переступить границ в способах произношения и чтобы речь не звучала чем либо неприличным... Пусть благопристойность сдерживает самый звук голоса»54. Слова эти, как будто прямо направлены против произношения, о котором мы говорим здесь. Оно именно переступает границы благородных способов произношения, звучит дико и неприлично и не сдерживается скромностью, которая должна составлять неотъемлемое качество всякого христианина, а тем более служителя церкви Христовой. И как можно полагать, что это чтение есть крайность второго способа, то направить его не трудно, возвратив его в должные пределы. Пусть, пожалуй, в продолжении и конце чтения голос и усиливается, – это даже естественно; но пусть он усиливается незаметно и без всякого напряжения, чтобы только речь не ослабевала, и возвышается в весьма ограниченной мере, так чтобы между начальными и последними нотами чтения разница восходила не более, как до двух-трех тонов. Тогда и это чтение может быть не только терпимо, но и одобряемо.
4) Наконец последний способ церковного чтения состоит в том, что читают монотонно, с большею или меньшею скоростью, с протяжениями, а иногда и без протяжений в конце пунктов. Священники так читают только при исправлении треб и особенно при совершении таинства крещения; зато дьячки, кроме апостола, паремий и символа веры, все сплошь и рядом читают этим способом. В чтении большинства их две крайности. Что им известно, то они читают с неописанною быстротою, которая, при самом напряженном внимании слушателя, не дает возможности понять что-либо из читаемого. Иной церковник, с крепкими легкими, за одним духом прочитывает весь псалом: «помилуй мя, Боже». У кого грудь слабее, тот делает и отдыхи, но часто не там, где требует того смысл речи, потому что редкий из них обращает на него внимание. Не будем приводить много примеров несвоевременного отдохновения в чтении. Достаточно указать один, чаще прочих встречающийся. Прекрасный богородичен: «что тя наречем, о благодатная!» читают ежедневно, когда совершается богослужение; но как вы поймете его священную красоту, когда нередко слышите остановку после слов «небо» или «Деву»? Но борзо читается только то, что заучено дьячком, именно: часы, шестопсалмие и вторая, и третья кафисмы псалтыри; все же прочее, особенно же канон читается тупо, неровно, а иногда и неправильно. Заметно и тут покушение читать скоро, но на первом многосложном и малоизвестном слове происходит запинание и часто один слог неудобочтимый тянется довольно долго, пока чтец сумет разобрать следующие склады слова. Не говорю уже о том, что есть и такие чтецы, у которых из частиц не бо выходит небо и проч. Это бывает теперь довольно редко, однако же бывает. Вообще чтение наших причетников неблагообразно и требует исправления. Но в чем должно состоять это исправление? Надобно ли исправить самый метод чтения, или только погрешности против него чтецов? Почтенный о. Александр Луканин, писавшей нечто о церковном чтении еще в 1860 году55, требует, чтобы оно было внятно, то есть: громко, неспешно, раздельно и выразительно. Нельзя не согласиться, что это законные требования, но нельзя также не видеть, что все они относятся к чтецам, а не к методу чтения. Протяжные окончания отдохновений и пунктов дают ясно разуметь, что и церковническое чтение имеет тоже начало, какое господствует и в прочих способах церковного чтения, т. е., имеет в основании своем древнее произношение, но не помним, чтобы где-либо церковный устав повелевал читать монотонно. Монотонность произошла частью от безучастия чтецов к смыслу читаемого. В типике напротив находим по местам такого рода замечания: «глаголем возгласно; читаем кротким и тихим гласом; начинаем косно и с сокрушенным сердцем и гласом», или же: «поем на скоро труда ради бденнаго». Очевидно, что тут нет и помину о монотонности, следовательно – она и не составляет неотъемлемой принадлежности церковного чтения. Впрочем, и самое монотонное чтение имеет свои выгоды, в настоящее время очень важные. Во-первых, при неразвитости наших причетников, из которых иные едва ли и понимают все читаемое ими, этот способ, не требующий понижений, соответствующих изменениям в смысле речи, избавляет чтеца от ошибок в декламации, которые были бы неизбежны, если бы его заставили читать с интонацией. Во-вторых, и самому малограмотному чтецу не трудно внушить, чтобы он читал неспешно, и растолковать, чтобы при чтении обращал внимание на знаки препинания и на ударения. Пусть чтец делает остановки на запятых меньшие, на двоеточиях большие, а на точках еще большие; пусть возвышает голос на том именно слоге, на котором ударение, и чтение его будет внятно, т. е., неспешно, раздельно, правильно и не лишено некоторой интонации; – а этого пока и довольно. Кому случалось слышать церковническое чтение в киево-печерской, например, лавре и других монастырях, тот мог заметить, что в нем, не смотря на некоторое однообразие, есть что-то спокойное, благоговейное и умилительное. Читающий со смыслом и чувством невольно присоединяет и интонацию, но небольшую, нисколько не изменяющую ровности тона, господствующего в этом чтении. Все это показывает, что и этот способ чтения при лучших чтецах пригоден для церковного употребления, и совершенно заменять его и вытеснять новым способом чтения, какой употребляется в современном общежитии, едва ли есть достаточное основание. Если бы при счастливых обстоятельствах это нововведение и не возбудило неблагоприятных толков в простом народе, который с давних времен привык к существующему ныне образу чтения церковного; то все-таки оно, как нововведение, без настоятельной надобности, не должно быть допускаемо. Вульгарный метод чтения было бы необходимо вводить в церковное употребление только тогда, когда бы употребительное теперь церковное чтение оказалось совершение негодным. Но мы видели уже, что способы чтения церковного сами по себе хороши. Если же они терпят от чтецов, то также может потерпеть и вульгарный метод чтения, только недостатки будут еще заметнее. Правда, в проповедях у нас допускают современное произношение; но это потому, что проповеди имеют наставительное, а не молитвенное содержание, предлагаются в форме живой беседы и сказываются на современном языке.
Вообще, если у нас, как и везде, принято, ne misceantur sacra profanis, если храм имеет отличие от дома, если церковные сосуды и священные облачения устрояются иначе, чем сосуды и одежды, употребляемые в житейском быту, если церковные напевы не таковы, как напевы народных песен, если, наконец, и самый язык, на котором совершается богослужение, есть язык древний, а не современный, то и церковному произношению, употребляемому при богослужениях, прилично иметь свое собственное, церковное обличие и удержать свой особенный характер благоговения, приличного святости храма, торжественности, приличной величию содержания богослужений, важности, степенности и умеренности, свойственных священному сану, и, наконец, внятности, простоты и трогательности, приятных простому смыслу и доброму чувству христиан. Долг священно- и церковнослужителей заботиться только о том, чтобы освященные вековою церковною практикою способы чтения не терпели в устах их повреждений, но сохраняли в себе этот священный характер со всеми его добрыми качествами.
К. Думитрашков
Комментариев нет:
Отправить комментарий