Апокрифических сочинений, относящихся к первым векам Церкви, очень много. Таковы, напр.: Письмо Иисуса Христа к Авгарю, царю Едесскому, Письма Пресв. Девы к св. Игнатию, к жителям Мессины и Флоренции, Письма св. Павла к Сенеке, Деяния св. Павла и св. Феклы, разные апокалипсисы (апостолов, Богородицы, даже Адама, Авраама, Исаака). Но особенно много появлялось подложных евангелий. Западные ученые насчитывают их более сорока, из которых, впрочем, только семь дошли до нас в полном виде, именно: 1) История Иосифа-древодела, 2) Евангелие детства Спасителя, 3) Первоевангелие Иакова Младшего, 4) Евангелие Фомы-Израильтянина, 5) Евангелие рождества Марии, 6) История рождения Марии и детства Спасителя, 7) Евангелие Никодима83. О прочих евангелиях известно только по отрывкам, приводимым из них отцами Церкви.
Апокрифические евангелия, как и другие апокрифы, сами по себе представляют весьма любопытный памятник древности. К тому же, в нашем простом народе доныне сильно распространены апокрифические сказания о жизни и чудесах Спасителя и Божией Матери. Народ не сомневается в достоверности этих сказаний и ставит их на ряду с фактами, записанными в канонических евангелиях. На пастырях Церкви лежит долг разъяснить пасомым происхождение апокрифов и показать их истинный смысл и значение. В виду этого, считаем не излишним предложить благосклонному вниманию читателей нашего журнала помещаемую ниже статью об апокрифических евангелиях, представляющую собою переработанное извлечение из одной французской книги.
Апокрифические евангелия составляют первый литературный памятник, следующий за каноническими писаниями. При внимательном чтении этих евангелий является прежде всего побуждение сравнить их с каноническими писаниями и отметить точки соприкосновения, а равно и несходства между ними. План апокрифических евангелий совершенно отличен от плана евангелий канонических. Между тем как свв. евангелисты бегло описывают первые годы жизни Спасителя и с большою подробностию останавливаются на последних трех годах Его общественной жизни, составители апокрифов, напротив, проходят молчанием этот весьма важный период в жизни Иисуса Христа и занимаются только Его детством, пребыванием в Египте, вымышленными чудесами до выступления Его на общественное служение и проч. Исключение составляет одно Евангелие Никодима, которое повествует о страданиях Спасителя и нисхождении Его во ад.
Но напрасно было бы искать в апокрифах учения или проповеди Христовой: учительного элемента в них нет. Причина этого молчания апокрифов об общественной жизни и учении Спасителя весьма простая. События общественного служения Иисуса Христа роду человеческому, как представляются они у четырех евангелистов, были известны всем так хорошо, что воображению и измышлениям здесь не было простора. Апокрифам оставалось, поэтому, говорить о том периоде жизни Спасителя, который священным писателям угодно было пройти молчанием или скрыть под покровом тайны. Этот пропуск почти 30 лет в жизни, которая, казалось многим, должна быть исполнена чудес от начала до конца, давал самое обширное поле для легендарной фикции. И вот, из детства Иисуса Христа выбирают тот или другой эпизод, наименее известный, – в роде бегства во Египет, – и, опираясь на некоторые данные, предания, создают чудеса на чудесах; или же останавливаются на какой-либо личности, о которой евангельская история упоминает мимоходом, если не совершенно умалчивает, каковы, например: св. Иоаким, св. Анна, св. Иосиф и Пресв. Дева, – и на канве более или менее исторической является ткань, смешанная из фикций и действительности. Отсюда – различные апокрифические евангелия. Но если мы обратимся к другому классу подобных сочинений, именно к евангелиям, составленным еретиками, то увидим, что они обязаны своим происхождением другим причинам. Не легковерие или поэтический инстинкт создали их, а явились они, очевидно, под влиянием догматических предубеждений. Каждый ересиарх или глава секты составлял евангелие приспособительно к своему учению. Чаще даже таким евангелием являлось одно из канонических, искаженных или обезображенных. Отсюда, жалобы отцов – св. Иринея и особенно св. Епифания – на искажения и подделки, произведенные Керинфом, Василидом, Валентином, Тацианом, Маркионом и другими.
Характер апокрифических евангелий, – по крайней мере, тех, которые дошли до нас, – совершенно иной: это не что иное, как легенды, переплетенные с историей, поэтические фикции. соединенные с действительностью. При таком характере, апокрифы, конечно, не возвышали, а только унижали идеальный образ богочеловека, рисуя Его ложными красками. Вместо рассказа, исполненного простоты и величия, апокрифы дают нам не более, как массу чудес при полном отсутствии учительного элемента. Возьмем, например, «Евангелие детства» Христа, которое пользовалось большим уважением в Египте, особенно между коптами, и следы которого встречаются у Магомета и в комментариях Корана. Это «Евангелие» есть, собственно, собрание многих отрывков, которые вкратце заключают в себе местные предания Египта и Сирии касательно детства Спасителя.
Повествование открывается чудом. Иисус еще в колыбели говорит Своей Матери: «Я, Которого родила Ты, Я есмь Иисус, Сын Божий, Слово, как возвестил Тебе архангел Гавриил; Мой Отец послал Меня для спасения мира». Следует малообстоятельный рассказ о рождении Спасителя, о поклонении пастырей и волхвов, об обрезании, о посещении храма. Кроме прибавления некоторых чудес, апокриф в главных чертах согласен с евангельским повествованием.
Бегством в Египет начинается чудесное поприще Младенца-Иисуса. Каждый шаг Его ознаменован чудом. При входе Христа в страну, идолы падают и разбиваются – факт, основание которого можно находить в предании, но, разумеется, очень трудно открыть исторический элемент в смеси всех этих фикций. Здесь – прикосновение к пеленам Дитяти исцеляет сына идольского жреца; там – водою, которою вымыто было Его тело, очищается от проказы сын князя. Далее – юноша, обращенный в лошака, вновь принимает свой естественный образ. Через несколько шагов от этого места св. Семейство впадает в руки разбойников, из которых один хочет пощадить Его, а другой отказывает в этом. Иисус говорит Марии: «На тридцатом году Иудеи распнут Меня в Иерусалиме, и эти два разбойника также будут висеть на крестах по сторонам Меня: Тит по правую, а Думах – по левую сторону. В тот день Тит предупредит Меня в раю». Эта легенда, создающая встречу Младенца-Иисуса в Египетской пустыне с двумя разбойниками, которые впоследствии разделят Его страдание, имеет довольно трогательный характер. В Евангелии Никодима, передающем ту же самую фикцию, разбойники называются – один Димасом, другой Гестагом.
Спустя три года, св. Изгнанники возвращаются в Иудею, где Младенец-Иисус обнаруживает Свое Божественное достоинство множеством чудес. Однажды, играя с детьми Своего возраста, Он вылепил из глины различные фигуры животных и, к великому удивлению маленьких сотоварищей, приказал этим фигурам прийти в движение. – Дитя, мучимое сатаною, старалось укусить Сына Марии; демон покидает его, – и оказывается, что это – Иуда Искариотский. – Иисус, будучи семи лет, излечивает двух других детей, которые впоследствии стали апостолами, – св. Иакова и св. Симона. – Когда Иосиф, – повествует автор апокрифа, – приходил в город для устройства ворот, для делания решетов или сундуков, Спаситель сопутствовал ему, и всякий раз, когда поделку Иосифа нужно было удлинить или укоротить, расширить или сузить, Дитя показывало рукою, – и вещь выходила безукоризненною, хотя – прибавляет апокриф – Иосиф не был особенно искусен в столярном ремесле.
Рассказав этот ряд чудес, «Евангелие детства» переходит к явлению Иисуса Христа в Иерусалимском храме среди учителей. При этом рассказ останавливается в том месте, откуда начинают канонические евангелия. И, как бы желая связать свое повествование, апокриф оканчивается словами св. Луки: «и Он (Иисус Христос) пошел с ними, и пришел в Назарет, и был в повиновении у них. И матерь Его сохраняла все слова сии в сердце Своем. Иисус же преуспевал в премудрости и возрасте и в любви у Бога и человеков».
Этими словами св. еванг. Луки оканчивается также Евангелие Фомы-Израильтянина, которое служило одним из источников для «Евангелия детства Христова». Мы остановились на последнем «Евангелии» с некоторою подробностию потому, что оно – наиболее длинное, сравнительно с прочими, и, как компиляция многих апокрифов, освобождает нас от необходимости исследовать каждое апокрифическое произведение порознь.
Н. С-в
(Продолжение следует).
Источник информации: https://azbyka.ru/otechnik/pravoslavnye-zhurnaly/rukovodstvo-dlja-selskih-pastyrej-1905-t-2-18-35/#0_54
С-в Н. Апокрифические евангелия. (Продолжение135) // Руководство для сельских пастырей. 1905. Т. 1. № 30. С. 329–335.
Все апокрифические евангелия совершенно расходятся с подлинными Евангелиями как в главном, так и в подробностях. Канонические Евангелия содержат догматические и нравственные истины; в апокрифических же нет и следа учения Спасителя. С одной стороны видим богатейшую сокровищницу истин, пленяющих умы и сердца своею высотою; с другой – ряд чудес, не мотивированных никаким разумным основанием. Полное отсутствие учительного элемента в апокрифических евангелиях не допускает никакого сравнения их с каноническими Евангелиями. Впрочем, некоторые рационалисты в апокрифах видят не более, как только переделку, приноровление, словесное распространение, бледные очерки того, что содержится в канонических Евангелиях; в то же время они не хотят признать священного характера за подлинными Евангелиями. «Если, – говорят, – апокрифические евангелия представляют собою произведения легендарного творчества, то почему нельзя сказать того же самого и о канонических Евангелиях? Почему не допустить творческого века, когда в глубине народного сознания намечаются величественные черты легенды и переходного времени, которое, утрачивая поэтическую жилу, ограничивается лишь воспроизведением старых вымыслов? – Канонические Евангелия являются произведениями первого века, апокрифы относятся ко второму».
Но достаточно простого сравнения между теми и другими, чтобы совершенно отвергнуть однородность их происхождения. Нет ничего легче, как вымышлять чудеса. Что требуется для этого? – Не много легковерия или поэтического восторга. Это и сделали авторы апокрифических евангелий. Но можно ли допустить, чтобы горсть простых и неверных иудеев создала своим воображением совершеннейшую нравственность, какая только может быть представлена, и ряд догматов, превосходящих все, что́ могла предполагать древняя философия; чтобы они сочинили нагорную проповедь и беседу, произнесенную Спасителем на Тайной вечери – это возвышеннейшее учение о Пресвятой Троице, воплощении, искуплении, – все это христианское домостроительство, премудрость которого не имеет ничего равного себе? – Чудеса могут быть сочиняемы независимо от того, верят им или нет; по высочайшее учение, пронесенное по земле людьми, покинувшими рыбачьи сети, – учение, совершенно чуждое всему, что́ говорилось и мыслилось до тех пор в мире, никогда не могло быть сочинено простым смертным. Сколько бы вы ни обращались к творческой силе человеческого духа, – предстанет пред вами необъяснимый беспримерный факт: несколько простых людей в данный момент истории распространили религиозное и нравственное учение, которое покорило цивилизованный мир и доселе управляет им. Вот содержание и действие канонических Евангелий; вот что не допускает смешивать их Происхождение с происхождением апокрифов. Апокрифические евангелия не только не составляют серьезного противоречия для достоверности наших Евангелий, но дают очень важное доказательство общеизвестности первоначальных фактов христианства. В самом деле, что́ доказывает такое множество сочинений, относящихся к лицу Иисуса Христа? – Это доказывает, что действия Богочеловека имели неизмеримый отголосок на Востоке – колыбели вышепредставленных легенд; это значит, что чудесный характер Его жизни охватил умы и неотразимо действовал на воображение всех и каждого. Впечатление, произведенное этими великими событиями, было столь живо, что многие поспешили излить его на бумаге, за недостатком точных сведений – иногда прибегали к местным преданиям, опирались на ложные или неточные данные. Так как детство и отрочество Спасителя были менее известны, чем Его общественная жизнь, то на них преимущественно останавливалось благочестивое любопытство или страстное легковерие к чудесному. Действительно, некоторые не могли согласиться, чтобы Младенец-Иисус не творил чудес даже прежде, чем начал говорить, или позже, когда стал играть с Своими сверстниками, и не помогал прав. Иосифу в его ремесле. Отсюда – эти многочисленные рассказы, образец которых мы видели в «Евангелии детства». Но, повторяем, это множество достоверных или недостоверных сказаний показывает именно, какое сильное действие на умы народов производили жизнь и учение Иисуса Христа. Не делалось бы фальшивой монеты, если бы не существовало подлинной. Точно также подделка евангельских сказаний доказывает их действительность. Апокрифические евангелия с несомненностью предполагают Евангелия канонические уже существовавшими и распространенными по свету. Иначе, как объяснить их молчание об общественной жизни Спасителя и Его учении? Как произошло, что они порывают нить своего повествования на том месте, где начинаются сказания евангелистов, или же возобновляют ее со смерти Иисуса Христа, как делает «Евангелие Никодима»? Как случилось, что «Евангелие детства» и «Евангелие Фомы-Израильтянина» оканчиваются словами, которыми открывается у св. Луки общественная деятельность Христа-Спасителя? – Очевидно, канонические Евангелия были всем известны: авторы апокрифов имели их под руками или, по крайней мере, знали их; поэтому, казалось излишним описывать факты, всем известные, а оставалось только восполнять промежутки или предполагаемые пробелы в евангельском повествовании, рассматривать детство Иисуса, Его пребывание в Египте, смерть св. Иосифа, рождение и жизнь Пресв. Девы. Таков обычный предмет евангелий апокрифических.
Итак, что же думать об историческом значении этих произведений? Смотреть ли на них, как на дело легковерия или поэтического вымысла, совершенно отрицая действительность фактов, о которых они упоминают, или же можно допустить, что в основе их лежат данные предания, только в более или менее украшенном или искаженном виде? – Начнем тем, что здесь, как и везде, Церковь показала свою глубокую мудрость, не признавая за несвященными евангелиями ни учительного значения, ни даже характера достоверности, так как слово «апокриф» имело это именно двоякое значение в христианской древности: оно означает или книги, которые не были приняты в канон Писания, или же сочинения, носящие имя подложного автора. В приложении к евангелиям, о которых идет речь, этот термин имеет оба значения. Из св. отцов Церкви никто не признавал их ни богодухновенными, ни даже достоверными книгами. Но из того, что книга не пользовалась никаким авторитетом в области учения, или из того, что она была ложно приписываема известному автору, еще не следует, чтобы все заключающееся в ней было совершенным вымыслом. Не отрицая того, что есть много ложного в апокрифических евангелиях, можно признать за ними известную долю и исторической правды, как бы ни была мала такая доля. Это замечание должно быть приложено в особенности к жизни Пресв. Девы, как она изображается в апокрифических евангелиях.
Жизнь Пресв. Богородицы, не описанная подробно в священных книгах, естественно должна была возбуждать любопытство многих и обращать на себя благочестивое внимание составителей легенд. В этом пункте между апокрифическими евангелиями замечается редкое сходство. Долгое бесплодие Анны, матери Пресв. Девы, данный ею обет – посвятить свое Дитя на служение Богу, приведение трехлетней Марии во храм, воспитание, которое получила Она среди живших при храме дев, обет девства, данный Мариею, Ее обручение с Иосифом, глубокая старость Иосифа в это время – все такие подробности и множество других представлены почти одинаково в «Первоевангелии», приписываемом св. Иакову, в «Евангелии рождества Марии» и в «Истории рождения Марии и детства Спасителя». Трудно допустить, чтобы различные писатели могли так близко сойтись между собою, если бы в их повествованиях все было чистым вымыслом, или если бы они не пользовались общеизвестным преданием. После великих событий, свидетельницею которых пришлось быть Иудее, общественное внимание не могло не обратиться к Матери Иисуса Христа. Требовалось вспомнить годы Ее детства, собрать все предания, сюда относящиеся. Пусть примешался здесь легендарный элемент, украсивший или даже переиначивший эти предания; но ничто не препятствует признать, что в главных частях их сказания есть сведения, которые сообщают им если не достоверность, то, по крайней мере, высшую степень вероятности. Этим объясняется, как в средние века могли, не нарушая правил здравой критики, приводить свидетельства апокрифических евангелий относительно некоторых малоизвестных подробностей жизни Божией Матери. Впрочем, в некоторых пунктах их повествования находят подтверждение у св. отцов и в Предании. Так явление ангела Иоакиму для возвещения о рождении Марии повторяется св. Епифанием. Блаж. Иероним, наименее благосклонный к апокрифическим евангелиям, соглашается с ними касательно некоторых подробностей рождения Спасителя. Точно также, не говоря о св. Иоанне Дамаскине, мы встречаем сказания о введении Пресв. Девы Марии во храм и о Ее воспитании у многих древних греческих писателей. Словом, отвергать факт потому только, что о нем упоминается в апокрифических евангелиях, столь же неразумно, как и признавать его достоверным на этом единственном основании.
Более строго критика вправе отнестись к «Евангелию детства» Христа и к «Евангелию Фомы-Израильтянина». Множество чудес, приписываемых Иисусу Христу во время Его детского возраста, встречает сильное противоречие в Евангелии св. Иоанна, свидетельствующего, что претворение воды в вино на браке в Кане Галилейской было первым чудом Спасителя. Но можно полагать, что св. евангелист говорит только о тех чудесах, которыми Иисус Христос объявил Себя миру. На самом же деле представляется довольно правдоподобным, что еще до начала Своей общественной жизни Богочеловек приготовлялся к будущей миссии, проявляя иногда некоторые лучи Своего Божества. Вероятно, на этом предположении основываются апокрифические евангелия, выдумывая или увеличивая серию несомненных чудес Христовых. Свою долю участия в апокрифических евангелиях могло иметь и Предание, которое говорит, напр., о падении идолов по пришествии Св. Семейства в Египетскую землю. Сезомен, Евсевий и св. Афанасий также упоминают об этом. Рассматривая апокрифические евангелия с другой стороны, именно – как литературные произведения, нельзя не отметить, что в этом отношении наши восточные легенды представляют самый живой интерес. Собственно говоря, они – поэзия возникавшего христианства; здесь вы находите все, что только поэтический язык имеет самого живого, самого изящного – от легких форм идиллии или элегии до самых драматических картин искусства. Великие христианские художники не раз вдохновлялись их строками, и следы влияния их заметны и в живописи, и в драме, и даже в эпической поэме.
Н. С-в
(Продолжение следует).
Источник информации: https://azbyka.ru/otechnik/pravoslavnye-zhurnaly/rukovodstvo-dlja-selskih-pastyrej-1905-t-2-18-35/#0_64
С-в Н. Апокрифические евангелия. (Окончание137) // Руководство для сельских пастырей. 1905. Т. 1. № 32. С. 382–395.
Легенда об Иосифе древоделе представляет собою два различных отрывка, принадлежащих различным авторам. Первый из отрывков есть довольно простая биография, чуждая всяких вымыслов; второй носит отпечаток воображения, увлеченного раввинскими баснями. Смелая фикция автора влагает рассказ в уста Самого Иисуса Христа. Однажды апостолы собрались вокруг Него на Масличной горе. Господь рассказал им о жизни и смерти Своего (мнимого) отца. До смерти Иосифа повествование идет довольно согласно с тем, что́ повествуют нам Евангелия о рождении Спасителя, о бегстве Его в Египет и возвращении в Назарет. По местам, впрочем, попадаются сказания, не сходные с свидетельством Предания. Так, напр., Иосиф, хотя принадлежал к колену Иудину, представляется священником, будучи в то же время плотником. До обручения с Марией он был вдов после первого брака, причем от первой жены имел шестерых детей и между ними – св. Иакова младшего и св. Иуду, которые, по Преданию, были только двоюродными братьями Спасителя. Но эти подробности намечены лишь слегка. Главная цель легенды – рассказать о смерти Иосифа, чтобы вывести нравственное заключение о неизбежности смерти как для грешных, так и для праведных. Вот как рассказ подходит к смерти св. старца.
«Текли годы, и Иосиф старелся. Между тем он не испытал никакого телесного недуга: зрение не покидало его, и ни одного зуба не лишился он. Его мысль никогда не подвергалась бредням, но, подобно юноше, он обнаруживал во всех своих действиях силу молодости. Невредимыми сохранялись у него члены, и не знал он печали. Его старость была глубочайшая: он дожил до ста одиннадцати лет».
Эта небольшая картина, не лишенная некоторой прелести наивной простоты, заимствована из того места книги Второзакония, где описывается счастливая старость Моисея: «зрение его не притуплялось, и крепость в нем не истощилась» (Втор.34:7). Это довольно обыкновенный прием, употребляемый апокрифическими евангелиями. Они отыскивают в Ветхом Завете положения, аналогичные с теми, которые создаются ими, и по образцу свящ. книг строят свой рассказ или свое описание. Эти подражания встречаются почти на каждой странице.
– Чувствуя близость смерти, старец приходит в Иерусалимский храм и обращается к Господу с молитвою, исполненною христианской покорности. С этого места легенда переменяет тон и принимает совершенно другой характер. Очевидно, здесь два различных рассказа, искусственно слитых один с другим. Иосиф является уже не покорным старцем, который умирает в спокойствии веры и в надежде на Божие милосердие. Это человек, устрашенный приближением смерти. Он проклинает день своего рождения; утробу, которая зачала его; сосцы, которыми питался; ноги, на которых держался он; руки, которые носили его… Среди этих проклятий, подражающих книге Иова, является Спаситель и вносит спокойствие в возбужденную душу старца. Последний находит в себе довольно силы, чтобы в длинной речи изобразить муки своей жизни. Следует картина агонии, которой автор сумел придать несколько трогательных черт. Но в последнюю минуту начинается довольно чудовищная фантасмагория. Смерть приходит около полудня, окруженная всеми силами бездны. Их одежды, уста, лица мечут огонь. При виде их старец плачет и стонет. Но Иисус отгоняет смерть и толпу сопровождающих ее служителей. Являются два архангела – Михаил и Гавриил, принимают душу св. Иосифа, заворачивают ее в блестящий саван и относят в жилище праведных.
Такова основная мысль этой легенды, которая имеет целью выставить ту истину, что смерть есть наказание, определенное Богом всем людям за преслушание нашего прародителя. Внимательно рассматривая ее, – не трудно убедиться, что она носит характер скорее поучения, чем истории в собственном смысле, и нельзя совершенно отвергать предположение, что легенда назначена была для публичного чтения у коптских христиан в день памяти св. Иосифа. Рассказ о смерти св. старца сделался, таким образом, чтением назидательным, приспособленным ко времени. В подтверждение этого мнения можно указать на то, что праздник в честь Иосифа упоминается во многих местах легенды. С другой стороны, коптское происхождение этого памятника, по-видимому, подтверждается и тем, что первые следы его открыты у египетских христиан, первоначально чтивших св. Иосифа с особенным благоговением.
Первоевангелие, ложно приписываемое Иакову Младшему, так называется потому, что имеет предметом своим события, предшествовавшие рождению Иисуса Христа. Оно имеет большое сходство с «Евангелием рождения Марии» и с «Историею рождения Марии и детства Спасителя», для которых служило первоначальным источником. Начало в этих трех сочинениях одно и то же. Оно состоит из драматического рассказа о рождении Самуила, как начинается Первая Книга Царств. Подражание очевидно. Весьма художественно нарисована картина пастырской жизни Иоакима, отца Пресв. Девы, как изложена она в «Евангелии рождения Марии». Эта картина напоминает самые лучшие места Писания в подобном роде: «Был в Израиле человек, именем Иоаким, из колена Иудина. Он пас своих овец, боясь Бога в простоте и правоте своего сердца; у него не было никакой заботы, кроме заботы о стадах своих, прибытки от которых употреблял он на прокормление бедных, подобно ему боящихся Бога. Он разделял на три части своих ягнят, своих овец, шерсть и все, чем только владел: одну из этих частей он давал вдовам, сиротам, странным и бедным; другую – тем, которые посвящали себя на служение Богу; а третью оставлял для себя и своего дома. Бог увеличил его стада в такой мере, что не было равного ему в стране Израиля. Он начал этот род жизни с 15 года своего возраста. Когда ему минуло 20 лет, он женился на дочери Ахара – Анне, происходившей из того же колена Иудина, из племени Давида. Двадцать лет прожил Иоаким с своею женою, но не имел детей». Продолжение идет совершенно в том же простом чисто библейском тоне. Как Елкана в Книге Царств, Иоаким восходит в Иерусалим представить свою жертву Господу. Но книжник храма, по имени Рувим, отталкивает его, говоря: «ты не достоин участвовать в жертвах, приносимых Богу, ибо Бог не благословил тебя: Он не дал тебе потомка в Израиле». Покрытый стыдом пред лицом храма, Иоаким оставляет его со слезами. Он не возвратился в свой дом, но пошел в пустыню, чтобы поставить там себе палатку. В пустыне явился ему ангел, который утешил его и возвестил о рождении Марии. В это время Анна оплакивала свое вдовство и бесплодие. Наступает праздник; но вместо того, чтобы радоваться вместе со всем Израилем, она остается погруженною в печаль. Все, не исключая служанки Иудифи, оскорбляют Анну в ее горести. Эта последняя обида переполнила ее сердце. Она снимает свои траурные одежды, украшает голову и надевает свадебный наряд. В этом виде она пошла в сад и, севши под лавровым деревом, стала изливать свою жалобу пред Господом. – Вот трогательная элегия иудейской супруги, лишенной чести и радости матери! Мирская поэзия не представляет ничего превосходнее следующего отрывка: «Бог моих отцов! выслушай мою молитву и благослови меня, как благословил Сарру, которой Ты даровал сына!» Подняв глаза, она увидела на лавровом дереве гнездо птиц и начала плакать: «Увы! с кем сравнить меня? – говорила она себе самой, – Затем ли я родилась, чтобы быть предметом проклятия сынов Израилевых? Они смеются и издеваются надо мною, они выгнали меня из храма Господа Бога моего! С кем сравнить меня? Я не могу сравниться с птицами небесными, ибо птицы чадородны пред Тобою, Господи! Не могу сравниться с животными земными, ибо животные плодовиты пред Тобою, Господи! Не могу сравниться с реками и морем, ибо море и реки не поражены бесплодием: то спокойные, то волнующиеся, их воды наполнены рыбами, хвалящими Тебя, Господи! Не могу сравниться с землею, ибо земля приносит плод свой во время свое, и ее плодородие прославляет Тебя, Боже мой!»
В элегической поэзии различных народов едва ли можно встретить что-либо изящнее этих жалобных строк этой печальной песни иудейской жены, которая, при виде птичьего гнезда, жалуется Господу на свое бесчадие, которая вспоминает всякое творение, чтобы противопоставить свое, как она называет, бесславие плодородию, разлитому Богом повсюду. Чтобы вполне понять местный колорит этой поэзии, настоящую картину иудейских нравов, следует вспомнить, каким бесславием клеймилось бесчадие в народе еврейском. Каждая жена из Иудина колена не могла ли льстить себя надеждою, что от нее родится Мессия, или, по крайней мере, она сделается благословенною ветвию древа, от которого произойдет Отрасль Иессея? С какою же радостию торжествовала Анна, когда ангел благовестил ей, что Бог услышал ее молитву! С какою благородною гордостию возвестила она двенадцать коленам, что время ее унижения прошло, что отныне может ходить она между женами Израиля с открытым челом! Только одна песнь Анны, матери Самуила, может соперничать с этим языком, всецело дышащим высокою лирическою поэзиею: «Воспою хвалы Господу Богу моему, ибо Он посетил меня и отнял поношение, которым покрывали меня враги мои. Господь дал мне плод правды, который украсил меня пред Ним. Кто возвестит сынам Рувима, что Анна имеет питомца? Слышите, слышите вы, двенадцать колен Израиля, вот Анна кормит дитя!» В Истории рождения Марии сердечный восторг иудейской супруги выражается не так сильно, как в Первоевангелии Иакова: здесь речь более спокойная, но не менее трогательная: «Господь всемогущий вспомнил Свое слово и посетил народ Свой в святом Своем посещении, чтобы унизить народы, восстававшие против нас, и обратить к Себе сердца их. Он приклонил Свое ухо к нашим молитвам и отнял от нас поношения наших врагов. Бездетная жена сделалась материю, и она зачала на радость и веселие Израиля. Вот я могу представить свои жертвы Господу, и мои враги не могут воспрепятствовать мне в этом! Господь удалил их от меня и дал мне радость вечную».
Прекрасную сцену представляет церемония обручения Иосифа и Марии, как она описана в Первоевангелии Иакова и в «Евангелии рождества Марии». Кисть византийской школы создала эту картину. Когда Мария достигла 14-летнего возраста, первосвященник Авиафар хочет отдать Ее в замужество. Он созывает молодых людей и неженатых мужчин из колена Иудина и каждому из них приказывает принести жезл. Представляются три тысячи. Между тем как собрание, беспокоящееся о результате, молится в молчании, Авиафар входит во святое святых для принесения жертвы. В ту минуту, как он раскладывает жезлы во святом месте, из жезла Иосифа вылетает голубь белее снега, кружится под сводами храма и потом направляется к небу. Этот знак открыл всем избранника Господня. Смущенный столь неожиданною честию, Иосиф ссылается на свой престарелый возраст. Но первосвященник грозит гневом Божиим, если Иосиф не согласится принять под свою защиту Деву Израилеву. Эта сцена, в которой вымысел дошел до крайней степени, обнаруживает, однако, некоторое искусство драматического рассказа: это – поэзия, игра народного воображения, которой и надобно искать в первоначальных христианских легендах более, чем истинной истории.
Не так удачно описание чудес детства Спасителя в апокрифических евангелиях. Здесь грубые фикции часто безобразят простоту рассказа. Ограниченные с этой стороны очень немногими данными из предания, составители евангелий впадают в беспредельную область фантазии и стараются набрать как можно больше детских басен. Некоторые из этих басен, впрочем, не лишены своего рода трогательности. Таков, напр., миф о пальмовом дереве, во время пребывания Св. Семейства в Египте, среди пустыни. Тень пальмы защищает Св. Семейство от палящих лучей солнца. Пресв. Дева сидит и желает иметь плод с дерева, но высокие ветви препятствуют его достать. Тогда Младенец Иисус повелевает пальме наклонить свою вершину, – и дерево, повинуясь Его слову, нагибает ветви, чтобы Высокие Путешественники могли нарвать плодов. На другой день Путники отправились дальше. Но пред этим Иисус обратился к пальме с следующими словами: «Говорю тебе, пальма, и приказываю, чтобы одна из твоих ветвей была перенесена Моими ангелами и посажена в раю Моего Отца. В знак благословения, Я обещаю тебе, что всем, которые сделаются победителями на войне, будут говорить так: вы получили пальму победы». Когда Он говорил это, вдруг ангел Господень явился на вершине пальмы. Он сорвал одну из ветвей и, держа ее в руке, улетел на небо. Видя это, присутствующие стояли, как мертвые. Иисус сказал им: «Зачем ваше сердце объято страхом? Не знаете ли, что эта пальма, которую Я приказал перенести в рай, будет служить наслаждением для всех святых, как служит вам эта пальма в пустыне?»
Эта аллегория о небесной пальме не лишена поэтического значения. Но вообще рассказ о чудесах Дитяти Иисуса составляет слабую сторону апокрифических евангелий. Это не что иное, как повторение общих мест, не выступающих даже большим разнообразием того, что они имеют ребяческого и фантастического.
Доселе мы не встречали в апокрифических евангелиях ничего, что могло бы походить на сколько-нибудь смелую мысль. Все эти легенды походят одна на другую и не возвышаются над простыми формами народного рассказа. Но в «Евангелии Никодима» мы встречаемся прямо-таки с высокою эпическою поэзиею. Это – схождение во ад, которое внушило не одну прекрасную страницу в «Потерянном рае» Мильтону и в «Мессиаде» Клопштоку.
«Евангелие Никодима» состоит из двух частей: первая представляет собою рассказ об осуждении, смерти, погребении и воскресении Иисуса Христа; вторая повествует о схождении Его во ад. Если рассматривать роль доказательств, приводимых в «Евангелии Никодима» в подтверждение воскресения Иисуса Христа и Его нисхождения во ад, догматическая цель этого рассказа сделается очевидною. Чтобы восторжествовать над неверием соотечественников, автор, по всей вероятности – обращенный иудей, приводит свидетельства начальников народа, тех самых, которые обнаруживали наиболее ожесточения против Спасителя, именно – Анны и Каиафы.
Первая часть «Евангелия», за исключением некоторых не особенно интересных подробностей, есть не более, как воспроизведение истории страданий Иисуса Христа, как она представляется в канонических Евангелиях. Сцена открывается в претории Пилата, где верховные жрецы собрались осудить Иисуса. Правитель посылает за Спасителем. Вместо того, чтобы исполнить приказание, посланный раскидывает по земле свой плащ и поклоняется Иисусу Христу. Ожесточенные иудеи громко восстают против этого поклонения. В ту минуту, как Иисус входит в преторию, римские орлы преклоняются пред Ним. Иудеи укоряют знаменосцев, которые оправдываются тем, что они подчинились невольной силе. После предварительных формальностей, сочиняемых автором, начинается допрос, который идет почти так же, как у наших евангелистов. Но чтобы придать делу более драматический характер, составитель создает случай, который если и не сходствует с историческою истиною, то делает, по крайней мере, честь воображению автора. Среди усиленных криков толпы, восстающей против Христа, внезапно являются свидетели для Его оправдания. Это – расслабленный, исцеленный при купели, слепорожденный, хромой, прокаженный; затем – свидетели воскрешения Лазаря, женщина, исцеленная от кровотечения. С точки зрения драматической этот случай играет важную роль: воспроизводя сцену страстей Христовых в средние века, действующие лица не преминули воспользоваться указанным случаем, записанным в «Евангелии Никодима». Все прочее прибавляет очень мало к истории страданий Спасителя. Но, начиная с воскресения Иисуса Христа, легенда переменяет тон и входит, собственно говоря, в область поэтической фикции.
Из Евангелия Матфея (Мф.27:52–53) известно, что, когда Иисус Христос испустил дух на кресте, многие умершие восстали из гробов, и, пришедши во Иерусалим, явились многим людям. Составитель «Евангелия Никодима» искусно воспользовался этим фактом, чтобы начертать свою эпическую сцену. Он говорит, что два сына св. старца Симеона – Карин и Левкий – явились в иудейский синедрион и здесь, в присутствии Анны, Каиафы, Никодима, Иосифа Аримафейского и Гамалиила, рассказали все, что́ видели и слышали в жилище мертвых. Это – случай из небольшой поэмы о нисхождении Иисуса Христа во ад. Здесь раскрывается весь поэтический восторг составителя легенды. Сцена происходит в преддверии рая, где души праведных ожидают пришествия Искупителя. Вдруг небесный свет освещает их со всех сторон. Адам первый вздрогнул от этого луча надежды. Тогда от Исаии до Иоанна Крестителя все пророки один за другим возвысили свой голос, повторяя предсказания, которые некогда изрекали они людям. Между тем как царствует радость в этой части подземного мира, иная сцена происходит в глубине ада. Там князь ада и сатана, глава смерти, обвиняют один другого в поражении, которое нанес им Христос. Среди этого спора внезапно раздается громовой голос: «Возьмите врата князи ваша, возмитеся врата вечная: и внидет Царь славы!» На этот властный голос сатана и его слуги приготовляются к сопротивлению. Святые пригоняют демонов, которые удвояют свою ярость. Голос слышится вторично: «Возьмите…» и пр. И входит Христос, исполненный величия, освещая темные места ослепляющим блеском. При виде Его адская сила сознает свое поражение и вопит: «Ты победил нас! Кто Ты, – Ты, Которого послал Господь для нашего смущения? Кто Ты, – Ты, Который, будучи непричастен греху и тлению, разрушил наше могущество непреодолимым действием Своего величия? Кто Ты, – Ты, столь великий и столь малый, столь униженный и столь возвеличенный, простой воин и воевода, дивный ратник под видом раба, Царь славы, умерший и живущий, Который на Кресте висел? Ты, Который после смерти положен во гробе, но сошел к нам живой? Вот вся тварь трепещет при Твоей смерти; все звезды потрясаются, и теперь Ты свободен между мертвыми и смущаешь наши легионы. Кто Ты, – Ты, Который возвращаешь свободу тем, кого первородный грех доселе удерживал пленниками, и наполняешь блестящим светом ослепленных тьмою греха?» После этого Христос в Своем величии попирает смерть и, сокрушая могущество сатаны, вводит Адама в блеск Своего света. Все святые обращаются к Спасителю, приветствуя Его с победою: «Ты пришел, Искупитель мира, и Ты исполнил то, что предсказано в законе и пророках. Ты искупил живущих крестом и крестною смертию; Ты низшел к нам, чтобы освободить нас от ада и смерти Своим всесильным могуществом. Как на небе Ты, Господи, поставил знак Своей славы, так и во аде поставь знак Твоей победы – крест, чтобы смерть кончила свое владычество».
Тогда начинается торжественное восхождение в рай. Спаситель, держа за правую руку Адама, поднимается из ада. Давид, Аввакум, Михей, все пророки поют поочередно гимн радости, заключающийся в их пророчествах, и множество святых отвечают на их славословие. Из рая выходят к ним навстречу Илия и Енох, которые не испытали смерти, но сохраняются до пришествия антихриста. Наконец, следует последнее явление. При вступлении в жилище избранных, святые замечают человека со знаком креста на плечах: это покаявшийся разбойник, которому в последний час жизни сказал Спаситель: «Истинно говорю тебе: ныне ты будешь со Мною в раю». В виду такого блестящего доказательства божественного милосердия, собрание святых с благодарным чувством снова благословляет благодеяния Искупителя. Этим заканчивается рассказ Карина и Левкия.
Такова эта единственная в своем роде поэма о нисхождении Иисуса Христа во ад, из которой состоит вторая часть «Евангелия Никодима». С точки зрения литературной, это произведение не лишено ни силы, ни оригинальности. Это – первая серьезная попытка придать христианскому факту, так сказать, форму и цвет эпической поэзии, и, принимая во внимание уважение, которым пользовалась эта легенда в средние века на всем Западе, нельзя сомневаться, что наши христианские поэты почерпали отсюда свое вдохновение. Многие из древне-рыцарских романов почти сполна воспроизводят легенду «Евангелия Никодима». В средние века часто появлялись сочинения под таким или подобным заглавием: «Страдание Господа нашего Иисуса Христа, составленное добрым учителем Гамалиилом и его рабом Никодимом и славным рыцарем Иосифом Аримафейским». В рыцарских повестях, романах, поэмах – везде «Евангелие Никодима» оставило свои следы. Последнее замечание, впрочем, может быть отнесено ко всем вообще апокрифическим евангелиям. Нельзя отрицать их влияния на распространение искусства и поэзии христианских. То чувство наивного легковерия, которое дало им происхождение, должно было способствовать и их распространению. Церковь, не признавая за ними учительного значения, не хотела исключать их, как чтение благочестивое и как источник назидания. Народ, как и образованные классы, имеет свою поэзию. И народ очень счастлив, если вместо того, чтобы довольствоваться часто очень низкопробными романами, может питать свое воображение предметами более высокого порядка.
С этой именно точки зрения следует рассматривать роль апокрифических легенд в жизни христианской первых и средних веков. Конечно, картина патриархальной жизни Иоакима и Анны представляет менее опасности, чем похотливые басни язычества, из среды которого выходили народы, сделавшиеся христианскими. Не чуждые, затем, и исторического элемента, действительность которого искупала некоторые фиктивные украшения, апокрифические рассказы скоро проникли во все виды искусства. Заметив, что кисть великих художников заимствует для своих сцен некоторые лучшие страницы апокрифических памятников, архитектура воспроизвела их в барельефах и на оконницах соборов. Еще около 550 года имп. Юстиниан соорудил в Константинополе в память Иоакима и Анны храм, который украсил скульптурою и живописью, внушенными апокрифическою «Историею рождения Марии». По свидетельству Анастасия Библиотекаря, папа Лев III наполнил подобными же сюжетами базилику ап. Павла в Риме.
В параллель с этим художественным развитием, апокрифические евангелия должны были иметь и литературное значение. Их влияние, проникая в живопись и скульптуру, в то же время должно было распространиться на красноречие и на поэзию. Здесь действие их было менее сильно. В частности, церковное красноречие могло принять эти апокрифические легенды только в тех пунктах, в которых они находят подтверждение со стороны Предания. Но Церковь вообще строго относилась к этим благочестивым фикциям. С VI до XII века часто встречаются у церковных писателей свидетельства о том, что все, отзывавшееся вымыслом, постоянно было отвергаемо Церковью. Более терпела, чем одобряла, она вкус народа к апокрифическим легендам. Поэзия была свободнее в этом отношении, чем церковное красноречие. Так, начиная с Х века, переводы апокрифических евангелий или подражания им в стихах не замедлили размножиться повсюду.
Успеху апокрифических евангелий способствовало и то, что около XV века они перешли в драму, нашедши себе место в драматических произведениях. Такова, напр.: «Мистерия страдания» (Христова). Она заключает в себе всю историю искупления мира и разделяется на три части: 1) мистерию рождества Марии, которая простирается от супружества Иоакима и Анны до появления Иисуса Христа среди учителей иерусалимского храма; 2) мистерию страдания в собственном смысле, которая обнимает общественную жизнь Спасителя, кончая Его крестною смертью и 3) историю воскресения из мертвых и вознесения на небо. Все в первой части мистерии, или мистерии рождества Марии, заимствовано из апокрифических евангелий: и внутренность дома Иоакима, и его уединение между пастухами, и торжественная песнь св. Анны по рождении Марии, и жизнь Пресв. Девы во храме, и Ее обручение с Иосифом и чудеса Младенца Иисуса во время бегства в Египет и проч. Что касается «Евангелия Никодима», то оно завершало вторую часть мистерии, так что повествование канонических Евангелий было воспроизведено, с одной стороны, Первоевангелием Иакова и аналогическими легендами; с другой – поэмою о нисхождении Иисуса Христа во ад. После падения мистерии страдания, апокрифические евангелия становятся предметом критики XVI и XVII веков.
Апокрифические евангелия по своему содержанию относятся к первоначальным явлениям христианства, и потому заслуживают серьезного изучения. Появление легенды, или поэтической фикции рядом с действительной историей Спасителя не имеет ничего удивительного. Всякий важный факт, более или менее поражающий воображение народа или эпохи, принимает в представлении некоторых преувеличенные и приукрашенные очертания, изменяющие его действительный вид и характер. Несмотря на свой божественный характер, само христианство не могло избежать этого общего закона. Среди христианских народов должен был образоваться цикл народных легенд о жизни Христа Спасителя и Его деяниях. Отсюда – апокрифические евангелия. Но кто возьмет труд сравнить их с каноническими Евангелиями, тот будет поражен контрастом, который представится при этом, о чем мы отчасти говорили уже выше.
Комментариев нет:
Отправить комментарий