Литература и живопись – две родные сестры, с одинаково высоким назначением: благотворно действовать при помощи создаваемых ими художественных образов на сердца людей, будить в них лучшие чувства, вести к высшему идеалу. И та и другая тем больше имеют ценности, чем разностороннее захватывают жизнь, чем правдивее, реальнее изображают ее во всей игре ее цветов и красок, чем дальше от тенденции, намеренной подтасовки своих образов под те или иные теории.
Живопись русская, также как и литература, за последнее столетие сделала громадные успехи. В рядах своих представителей она имеет таких мастеров кисти, как Верещагин, Айвазовский, Шишкин, Репин и др., которые сделали бы честь любой школе. Живопись русская, как и литература, всегда отличалась богатством и разнообразием сюжетов и тем; естественно, что и духовенство русское, как крупная общественная сила, его жизнь и деятельность нередко привлекали внимание русских художников. Да это и понятно.
Пусть жизнь духовенства чужда внешних эффектов, зато она богата внутренним содержанием. Служение духовенства, близко стоящего к жизни народной, к душе человеческой в высших ее проявлениях, содержит в себе богатый, высокосодержательный и трогательный материал для художественных образов. А так как русское искусство в силу особенностей русского народного духа, внутреннюю жизнь, психологию души всегда предпочитала другим сюжетам, то удивительно ли, что оно нередко останавливалось своим вниманием на темах, взятых из жизни русского духовенства?
Литературные произведения, изображающие жизнь духовенства, часто совсем незначительны и по форме и по содержанию, обыкновенно встречают самое живое внимание со стороны духовенства, живо комментируются духовными журналами. В них отражается взгляд на духовенство нашего образованного общества, его запросы и требования к нему. Между тем, произведения кисти мало привлекают внимание духовенства. Объясняется это тем, что такие произведения, во всяком случае не многочисленные, не всем доступны, служат достоянием выставок, картинных галерей и частных лиц. Предлагаемый вниманию наших читателей очерк представляет собою попытку обозреть хотя некоторые из художественных произведений, рисующих жизнь духовенства.
II
Из картин, касающихся духовенства, прежде всего остановимся на картинах исторического характера. В древности, когда Русь не на словах только была «святою», духовенство пользовалось высоким авторитетом и уважением. Доверие русского народа и любовь его к духовенству открывали последнему возможность самого широкого влияния на общество. Тяжелые исторические условия и обстоятельства, какие приходилось переживать Русской земле в древности – с одной стороны, с другой – крепкая вера народа, побуждавшая его и в горе, и в радости обращаться к Богу, открывали для духовенства возможность широкого влияния на народ и часто создавали высокодраматические положения.
Как в музыке есть известные излюбленные композиции и мотивы, а в литературе – свои излюбленные типы, так и в истории древней Руси есть излюбленные у художников лица, которые чаще других останавливают на себе их внимание и возбуждают их творчество. Из таких лиц укажем на преп. Сергия Радонежского и святителя Филиппа, митроп. Московского.
Преп. Сергий Радонежский, основатель Троице-Сергиевой Лавры, одно из самых близких и дорогих лиц для русского человека.
Вся жизнь преп. Сергия Радонежского, теплого молитвенника и неусыпного заступника за Русскую землю, представляет собою непрерывный подвиг воздержания и труда для славы Божией и блага ближних. В тиши дремучих лесов, в уединении убогой келии он творил великий подвиг самоотречения и самоусовершенствования, являя миру образ ангела во плоти. Удалившись от мира, преп. Сергий не остается чуждым его болезням и горестям и живо откликается на горе и скорби любимого народа и родной страны. Эти две черты в характере преп. Сергия Радонежского обыкновенно и отмечают в нем русские художники.
Выдающийся художник наш М.В. Нестеров, принимавший участие, между прочим, в росписи Киево-Владимирского собора, на картине своей, выставленной на XXV передвижной выставке, изображает простоту и трудолюбие преп. Сергия Радонежского. Игумен и начальник монастыря, он трудится наравне с простой братией: на одном рисунке изображено, как преп. Сергий несет коромысло с двумя ведрами; на другом – он, как простой чернорабочий, распиливает дрова.
Художник Новооскольцев передает на своей картине высокознаменательный момент в русской истории. Татарское иго тяжелым бременем легло на Русь. Стоном стонала порабощенная Русская земля, но не оскудела она силами и людьми, и у нее нашелся свой богатырь-защитник – Димитрий Донской. Среди общей приниженности и придавленности нашелся человек, решивший грудью отстоять родную землю от гнета поработителей. Но где же искать ему поддержки, ободрения на дело, столь опасное как для самого князя, так и для родной земли? – Там, где искала и ищет его Русь святая, Русь верующая, – в Боге. Князь отправляется в Троицкую Лавру к великому подвижнику земли Русской, преп. Сергию за благословением на трудный подвиг. Этот момент и передает художник Новооскольцев. Князь, с мечом в руке, смиренно преклонил колена пред подвижником; преп. Сергий, с молитвенным вдохновенным взором, поднятым к небу, провидя победу русского оружия над татарами, благословляет великого князя на борьбу.
Известна трагическая судьба митроп. Филиппа, этого святого борца за правду кровавой эпохи Иоанна Грозного, неустрашимого обличителя царя. Личность святителя Филиппа, окруженная ореолом святости и подвижничества, неустрашимо говорившего правду в глаза грозному царю в то время, когда все окружающее его представляло толпу молчаливых рабов, естественно привлекала внимание художников высотою своего подвига и своим трагизмом. Из картин, изображающих святителя-страдальца, укажем одну. Художник В. Симов изображает изгнание митрополита из Москвы в ссылку. На картине – простые дровни, везущие в далекую ссылку святого подвижника; их окружает свирепая стража, заведенная Грозным, – печальной известности опричники. Оскорбленный в своих лучших чувствах, стоит народ по сторонам, с обнаженными головами, смущенными лицами, с полными слез глазами и провожает владыку в далекую ссылку.
– Художник Новоскольцев для своей картины берет еще более драматический момент в жизни святителя Филиппа – последние минуты его. В убогой келии, пред почерневшим ликом Спасителя, изображен коленопреклоненный митр. Филипп; пред ним – раскрытая книга. Святитель весь отдался молитве, весь ушел в нее. В эту минуту открывается дверь, – и в тихую, мирную келию крадучись входит Малюта Скуратов, своими собственными руками задушивший святителя.
Есть картины в нашей живописи, изображающие древнерусские религиозные обычаи и обряды, в которых главное действие принадлежало духовенству. Таковы: шествие на осляти, пещное действо, славление у древнерусских московских царей и др. Из картин позднейшего времени исторического характера отметим картину XII выставки Спб. Общества художников – академика Маймона – «Свидание имп. Александра I с Саровским старцем Серафимом».
III
Картины, изображающие жизнь современного нам духовенства, можно разделить на две группы: одни из этих картин изображают жизнь наших монастырей, другие – жизнь белого духовенства.
Для людей не глубоких, поверхностных, а тем более для людей с предвзятым взглядом, ставящих выше всего вещественные блага, для «сынов века сего» жизнь монастырей наших интереса не представляет, – больше того – является иногда предметом насмешек и глумления; но для искусства, которое тогда только и будет истинным, когда в каждом явлении постигает внутренний смысл, идейное содержание, жизнь монастырей представляет не мало привлекательных сторон, полных глубокого содержания и смысла.
Нужно сказать, что наше искусство в отношении монашества и монастырей стоит далеко выше и является несравненно правдивее искусства западных народов, где монашество и монастыри служили нередко предметом злых пасквилей со стороны художников. Отсутствие в нашем искусстве таких печальных явлений объясняется, нам думается, с одной стороны, тем, что наши монастыри, сторонясь мирских интересов, борьбы за мирское величие и славу, наиболее сохранили в чистоте идеал монашества; с другой стороны – стремлением русского искусства проникать именно в самую суть явлений, в их внутренний дух.
Пред нами картина Богданова-Бельского (XVIII передвижная выставка) – «Будущий инок», удачно отвечающая на вопрос: откуда, так сказать, набирается наше непритязательное монашество? – Оно набирается, прежде всего, из народа, который хранит в своем сердце Бога и самою своею скудною жизнию и окружающей его природою воспитывается в аскетизме. На картине Богданова-Бельского изображена крестьянская хата; за столом сидит пожилой странник-монах, много видевший на своем веку; не одну тысячу верст сделал он, переходя от одной обители к другой, и есть ему что́ порассказать о красоте обителей, о торжественных служениях, об иноческих молитвах и подвигах. Тихо льется речь странника, и каждое его слово глубоко западает в душу его внимательного слушателя-подростка. Мальчик склонил голову на руку; глаза мечтательно устремлены куда-то вдаль, и в детской душе зарождается жажда чего-то великого, жажда подвига в служении Богу, которая и приведет его к тихой пристани – к стенам монастыря.
Любовь ко Христу часто приводит человека в тихую обитель; но мысль о прошлом, о родном селе и семье не так легко оставить; не так легко забыть все, что осталось сзади.
Здесь-то и нужна крепкая рука, на которую можно было бы опереться; нужен человек, способный поддержать яркий пламень в душе. Такую поддержку молодым инокам оказывают монахи-старцы, прошедшие личным опытом долгий путь борьбы с самими собою, со страстями и суетными желаниями. Перед нами скит. Природа в расцвете торжествует свой праздник – весну. В сердце молодого инока тревога, песни весны напоминают о прошлом, навсегда им покинутом; но рядом с юношей-иноком добрый гений – старец-монах, сидящий с ним на скамеечке. Величаво-спокойно лицо старца, медленно льется его тихая, ровная, полная любви и мира речь и целебным бальзамом ложится каждое его слово на юную впечатлительную душу, еще не порвавшую всей связи с внешним миром, крепко влекущим его мысль из тихой обители туда, где шумит и бурлит житейское море (картина Муратова – «В скиту», V выставка картин Спб. общества художников).
Природа – великая учительница, и если бы человек внимательно всматривался в нее, чутко прислушивался к ее голосу, он чаще вспоминал бы о великом Художнике, так премудро все устроившем, – о Боге. Воспитывающую силу природы всего лучше понимают люди, углубленные в себя, люди духа. Вот почему многие из русских монастырей занимают живописнейшие уголки России. Здесь природа и человек вступают в тесное взаимообщение: природа своею силою и красотою будит в человеческой душе лучшие ее чувства, а человек от лица природы сознательно поет хвалу Богу, которую бессознательно подсказывает ему природа своею мощью и красою. Художники наши любят изображать духовную красоту монастырской жизни, параллельно сопоставляя с высшим ростом человеческой души красоту и рост физической природы, особенно весной, когда все цветет и благоухает. Из таких картин укажем две: на XXI передвижной выставке общее внимание привлекала картина Дубовского: «Вне обители». На ней дивно изображено беспредельное, вечно-живое плещущее море и два монаха-послушника. Картина эта незатейлива и очень проста по сюжету, но от нее так и веет жизнью: видно, художник глубоко постиг могучее воспитывающее действие, какое оказывает природа на человеческую душу.
Несколько сродни этой картине другая, которая была выставлена на конкурсной выставке 1902 года, – это картина Л.В. Попова, – «Монашенки на берегу моря». На ней изображены монашенки среди вечернего полумрака, читающие слова книги вечной жизни.
Монашеский подвиг имеет несколько степеней, по которым человек восходит от силы в силу, постепенно совершенствуясь и приближаясь к идеалу, начертанному Христом для более совершенных и сильных духом. Первая ступень этого подвига – послушничество, состоящее в том, что начинающий монашеский подвиг свою волю и свою жизнь поручает другому, более сильному и крепкому духом, чем сам он. За этой ступенью следует вторая – собственно монашество, переход в которое сопровождается особым чином, называемым великим постригом. Пострига удостаиваются послушники, уже окончательно привязавшиеся к монастырской жизни и порывающие все связи с внешним миром. Этот именно момент и взял темой для своей картины упомянутый уже нами раньше художник М.В. Нестеров. Картина его – «Великий постриг» – рисует женский монастырь. Перед зрителем – глухая обитель, каких не мало на Руси, где дух аскетизма сохранился в чистом своем виде. Кругом – ликующая весенняя природа; деревянные постройки монастыря, молодые серебристые березки, распускающие почки, группа монашенок – все облито ярким весенним солнцем. Посреди монастыря идет торжественная и трогательная процессия: постригаемую, окруженную сестрами со свечами в руках, ведут в храм, где сейчас должен совершиться великий акт отречения ее от мира.
Есть в нашей живописи несколько картин, рисующих жизнь монахов-отшельников, иначе – скитскую жизнь, состоящую в том, что подвижники, не довольствуясь условиями общемонастырской жизни, удаляются в более глухие, удаленные от шума людского места, где и совершают великий подвиг самоотречения и непрестанной молитвы.
В Третьяковской галерее есть прекрасная картина Архангельского – «В скиту», переносящая зрителя в область мира пустынного. Монастырек или пустынька изображена весной, когда все поет и цветет. Среди мирной обстановки изображен старец-отшельник. От убогой своей трапезы – черствого хлеба – он отделил крошки и ими кормит своих друзей – голубей. На XVII передвижной выставке была выставлена картина академика Волкова – «Скит» – на подобную же тему. На его картине, прорезанный тихим ручьем, изображен вековой лес, окутанный осенней тишиной. От небольшой почерневшей от времени бедной пустыньки идет старец-монах с ведерком по воду. Художник – барон М. П. Клодт на своей картине (XII передвижная выставка) открывает перед зрителем завесу другой, еще более суровой и строгой, жизни – схимнической. Убогая келья с небольшим оконцем слабо освещается горящей свечой. Изможденный молитвой и постом схимник прилег отдохнуть в своем обычном ложе, приготовленном им заблаговременно к смерти: – это – гроб, выдолбленный схимником из дубовой колоды. Но не продолжителен сон подвижника: заблаговестили к заутрене, – и он с первым ударом колокола, ворвавшимся в небольшое оконце, пробуждается к новым суровым подвигам.
IV
От картин, изображающих жизнь русских монастырей и русского монашества, перейдем к обрисовке нашими художниками жизни белого духовенства. Наша живопись коснулась многих весьма важных сторон этой жизни. Остановимся сначала на тех картинах, которые изображают духовенство в главном акте, или моменте его деятельности – при совершении таинств, которыми освящаются верующие. Здесь священник становится в самое близкое и тесное общение с жизнью своих пасомых – с жизнью человеческой души в самых ее сокровенных изгибах. Из таких картин укажем, прежде всего, на картину М. Молова – «Исповедь». В великом акте этого таинства человеческая душа открывается пред Нелицеприятным Судиею – Богом, ищет прощения в своих худых делах и помышлениях; даже закоренелые преступники, попирающие самые священные законы, в этом таинстве иногда умягчаются, приходят в сознание своей греховности и изливаются в чувстве искреннего раскаяния. Тип такого кающегося взял для своей картины художник Молов. Ужас и страх изображены на лице коленопреклоненного исповедника: видно, немало страшной борьбы вынес он, прежде чем сознал свой грех и решился исповедаться в нем. Над кающимся наклонившись стоит старичок-священник; с ласковым лицом прислушивается он к глухим звукам кающегося, ободряя его не таиться пред Богом во грехе и не терять надежды на милосердие Божие (тот же самый акт исповеди часто изображается на рисунках Козачинского, Ижакевича и др., помещаемых в относящихся к Страстной неделе номерах наших иллюстрированных журналов). Общая исповедь, допущенная в практику о. Иоанном Сергиевым Кронштадтским, послужила темой для большой картины М.Д. Адельгейма, занявшей видное место на XII выставке СПБ художников.
На XXX передвижной выставке была выставлена трогательная картина известного художника Богданова-Вельского: «Соборование». На ней изображен тяжко больной, еще не старый, хозяин семьи, лежащий на убогой деревенской постели. Священник совершает моление «об исцелении болящего раба Божия от обдержащей его телесной и душевной немощи». Кругом, с зажженными свечами, стоят родственники и семья, которой грозит опасность потерять единственного кормильца. Художник в лицах ярко выразил глубокую веру молящихся и надежду их на помощь Божию.
Освящая через таинства все главные моменты жизни православного христианина, пастырь не оставляет вверенных ему душ и в последние мгновения их земного странствования, напутствуя молитвами и благословением Церкви как отходящих, так и отошедших уже в жизнь вечную…
Суровая зимняя вьюга; природа стонет и плачет непогодой; порывистый ветер капризно сыплет во все стороны снегом. Печальная картина! Но еще печальнее то, что совершается на ее фоне. Вот плетется худая, старая сивка, тонущая в рыхлом снегу; еле тащит она сани с гробом. Впереди гроба едва передвигает коченеющие от стужи старческие ноги священник. Сердитый ветер треплет его ветхую рясу, режет лицо, замораживает руки, в которых он держит крест, уносит погребальную песнь псаломщика. Два мальчика, закутанные во что-то ветхое, с скорбными лицами провожают, надо думать, милого и родного покойника, – быть может – мать, – на место вечного упокоения. Такова картина академика Трутнева – «Похороны».
Другая картина на ту же тему, только в иной обстановке, оригинальная по замыслу и мастерски исполненная, принадлежит В. В. Верещагину: «Павшие на поле чести». (Сражение окончено; смолк рев пушек, ружейная трескотня. Разошлись и участники боя; осталось только поле – немой свидетель разыгравшейся пред тем страшной военной грозы – да трупы, сложенные небольшими кучами, слегка засыпанные землей, как немой укор людской жестокости. Смерть всех примирила, и здесь лежат рядом и свои, и чужие. Священник в черных ризах, с молитвою на устах, вместе с церковником, обходит с кадилом в руках ряды павших на поле чести, принося этим последнюю дань любви со стороны живых тем, кто положил жизнь свою за родину.
Религиозно-просветительная деятельность духовенства русского не ограничивается только одним исполнением треб; оно пользуется и другими средствами, какие находятся в его распоряжении, для доброго влияния на свою паству. Перед нами небогатая обстановка сельского храма, куда несут свое горе и душевные «болести» тысячи деревенских сердец. Церковь полна молящихся. Взоры всех обращены к священнику, который, стоя за аналоем, произносит проповедь. Лица слушателей – самые разнообразные: тут и простые люди, и местная интеллигенция, и степенные мужики, и богомольные старушки в знакомой позе – подперев лицо на руку. Выражения лиц – также самые разнообразные; но одно несомненно: к слову священника слушатели далеко не равнодушны и живо внимают его наставлениям. – Все это необыкновенно ярко представлено на картине академика В.Е. Маковского – «Проповедь в сельской церкви» (XVII передвижная выставка).
Духовенство не чуждается и частной жизни прихожан, стараясь своим участием вносить в нее мир и согласие. Этот сюжет затрагивает картина Н.В. Неврева – «Увещевание». На картине – обычная дешевенькая обстановка средней иерейской квартиры. Перед стариком-священником сидят расстроенные молодые супруги, видно лишь недавно еще связавшие свою судьбу. Пришли они, кажется, затем, чтобы посоветоваться с батюшкой о разводе; но батюшка, вместо советов, старается примирить супругов и соединяет их руки в знак взаимного прощения.
Из картин, касающихся частной жизни священника, нередко полной всяких невзгод и терний, укажем одну, полную грусти и скорби, сильную по производимому ею на зрителя впечатлению. Это картина Н.К. Грандковского – «Вдовец». Небогатое сельское кладбище. На скамье, без шляпы, склонив голову на руку, сидит молодой священник-вдовец. Перед ним свежая, без креста еще, могила, покрытая цветами. Здесь похоронена его жена; с нею рука об руку думал он пройти свой нелегкий жизненный путь, но Бог судил иначе: жена умерла, и вот сидит он, одинокий, для всех чужой, над дорогой могилой, и нет предела его горю. С ним пришли «к маме» двое деток: мальчик постарше, лет шести, уже чувствует горе, и его детское личико затуманено грустью; крошка-девочка еще далека от горя, которое пока не понятно ей, и она с увлечением занялась цветочками. Сердце невольно сжимается от боли, когда смотришь на эту полную неизмеримой грусти картину.
.webp)
Не чужда жизнь духовенства и своих маленьких радостей и развлечений, дающих усталой душе отдых. Вот три мальчика с увлечением что-то поют под такт диакона, в его квартире. Это – «спевка» (картина художника Батыкова): дети готовятся порадовать молящихся в своем родном храме хорошим исполнением церковных песнопений и стараются изо всех сил. За спиной диакона – четвертый мальчик. Его не пригласили на спевку, а может быть он опоздал, – и вот, робко крадучись, он все же забрался на спевку; добрый старик наверно не прогонит его и будет рад новому члену своего хора.
Духовенство не сторонится и простого физического труда, которым живет и кормится его сельская паства. В этом труде оно находит не только материальную поддержку своему скудному обеспечению, но и нравственную, так как труд этот роднит и сближает его с трудовым крестьянским населением. На дворе страдная пора. Все село на полевой работе, только старые да малые остались в деревне. Вместе с зарею вышел на работу и сельский батюшка и тяжелым молотом разбивает твердые комья, разрыхляя кормилицу-землю для будущего урожая. Батюшка на минуту остановился передохнуть, снял шляпу и вытирает с лица обильный пот. По нашему мнению, эта картина Я.П. Турлыгина имеет и символический смысл, и физический труд служит здесь образом духовного делания на ниве сердец: труд, упорный труд с полной надеждой на Бога – вот девиз священника, если он хочет, чтобы его служение не было бесплодным, а дало обильный урожай.
* * *
Этим и ограничим наш очерк. Обобщая кратко галерею указанных нами художественных произведений, мы можем сказать, что живопись русская гораздо добрее к православному духовенству, чем литература. Здесь и в помине нет того отрицания, а иногда и глумления, какое мы видим часто в литературе. Тоны и краски не сгущаются ради тенденции. В жизни духовенства живопись видит и находит свой глубокий смысл и значение и рисует жизнь эту в симпатичных, добрых образах, далеких от шаржа и огульного осуждения.
Свящ. В. Пестряков
Источник информации: https://azbyka.ru/otechnik/pravoslavnye-zhurnaly/rukovodstvo-dlja-selskih-pastyrej-1905-t-2-18-35/#0_69
P.s.: Какой-бы не был насыщенный интернет, многие картины перечисленных здесь художников, к сожалению, не удалось найти. Будем благодарны, если кто-то из вас, дорогие читатели, поможете с поисками.
О своих находках, пишите в комментариях или письмом на личную почту: klobyk95@gmail.com
С уважением, священноинок Александр
Комментариев нет:
Отправить комментарий